Денис Климонтов

Рисунок на руке ничего не обозначал. Это была лишь ничего не значащая замысловатая картинка, которую рисуют уличные художники на гладких плечах смазливых девочек. Он ничего не обозначал, но и не был бессмысленным. Кожа, стянутая в складки по краям рисунка, давала понять, что неведомый автор нанёс это изображение очень давно, кожа просто не росла под рисунком.
— Золотце, не угостишь девушку пивом? – произнесла брюнетка и села рядом со мной за стойку. Вот уже двадцать пять лет не могу понять, почему красивые девушки не терпят поражений? Им хватает улыбнуться тебе так, будто они влюблены в тебя с малолетства, и ты уже бежишь исполнить любое их пожелание! Я махнул бармену, молча указав ему на бочонок с пивом, не на столько дешёвым, чтобы показаться скрягой или бедняком, но и не на столько дорогим, чтобы выглядеть расточительным мажором, а на самом деле чтобы просто отвязаться, хотя бы и таким вынужденным ухажорством.
Она пила молча, сосредоточено наблюдая за тем, как бармен протирает стойку слегка изношенной, но вполне приличной тряпкой. Сам бармен вполне мог бы служить вышибалой в этом заведении, как он умудрялся перемешаться без повреждений в узком пространстве между стойкой и шкафами с выпивкой, я не понимаю. Потом он ушёл куда-то к себе в подсобку вместо него выскочила молодая девушка, в кожаном топике и высоким хвостом из волос, в который была искусно вплетена серебряная цепь толщиной в мизинец.
На сцену, по которой до сих пор гуляли лишь редкие лучи оптического лазера, вышел конферансье, и заорал зычным голосом: “Дамы и господа, нижайше прошу вашего внимания, сегодня на этой сцене впервые после долгих гастролей по ту сторону Солнца выступает группа “Летаргический сон”, встречаем”. От столиков кое-где послышались хлипкие аплодисменты, какая-то девушка соскочила с места и заорала не совсем трезвым голосом: “Ион, я вечно твоя!!”, но на сцену рваться не стала, толи ей помешало количество выпитого, толи тот паренёк, что сидел рядом с ней. На сцене, в согласии с последней модой, материализовались музыканты, иллюзорный занавес работал исправно. Всё как во времена старого доброго металла, барабанщик, бас гитарист, клавишник, электрогитарист и солист. Ребята уже изрядно старенькие и потрепанные былой славой. Вот как бывает, всю жизнь орать о том, что “рок не умер”, а в её финале осознать на себе, что он и не рождался. Тем временем волосатый солист подойдя к допотопному микрофону, произнёс в него: “Приветствую братья, да пусть с вами прибудет святой Альф, а сегодня мы хотим исполнить перед вами нашу старую песню “Брат Фауст””. С этими словами электрогитарист завёл замысловатую мелодию, которая, постепенно набирая обороты, внезапно превратилась в жестокое мясо, перебиваемое страшным рыком солиста.

Пришёл домой, устал,
Мир выбросил в окно,
В постели грязь оставил,
В душе оставил грех.
Курок нажал, попал,
Попасть немудрено,
И сквозь решётку правил
Желанный слышишь смех.

И над твоей постелью
Рыдает добрый светлый ангел,
Теперь твоей душой владеет
Твой сказочный герой.
И что бы ты не делал,
Ты не изменишь этих правил,
Ты не откроешь эти двери,
Теперь он только твой.

Я снова перевёл взгляд на свою руку. Вот уже двадцать пять лет я смотрю на эту руку и не могу найти ответа, я просто не могу поверить, что это моя плоть и кровь. Ничего особенного просто рисунок, но что? Что обозначает его несложная графика?
О девушке, сидящей рядом я успел уже забыть, до тех пор, пока она не подсев ближе, не пропела: “Золотце, ты, почему такой грустный, хочешь, я тебя развеселю?”, и почему проститутки везде одинаковые?

Как долго ты играл?
А смог ли ты добиться
Тех сумрачных идей,
Что видел на заре?
Не будет твой финал
Свободной тенью птицы,
Не стали ленты дней
Тебе видны во сне.

И над твоей постелью
Рыдает добрый светлый ангел,
Теперь твоей душой владеет
Твой сказочный герой.
И что бы ты ни делал,
Ты не изменишь этих правил,
Ты не откроешь эти двери,
Теперь он только твой.

Я сделал изрядный глоток и со стуком поставил кружку на сделанную под дерево стойку.
— Разве ты знаешь, как развеять мою грусть?
— Да, правда, только после того как ты о ней расскажешь, — её улыбка была просто неотразима. Сколько тебе лет, маленькая сучка, восемнадцать, шестнадцать? Но она продолжала, – за свои тридцать лет я многому научилась, а твоя печаль не большая проблема.
— По-моему, тебя давно не порол твой хозяин, за вольность в общении с клиентами? – да не может она читать мысли!
— Всё в мире взаимосвязано, и даже то, что ты сейчас думаешь, и что говорю я! И здесь ни причём ни чей хозяин, тем более что у меня его попросту нет. Каждый хозяин сам себе. В каждом свой хозяин, свой создатель и свой убийца. Вот ты убиваешь сам себя, — произнеся эти слова, она бесшумно соскользнула с круглого кожаного седла, безмятежно висящего в воздухе, и не спеша, пошла к выходу. На полпути обернулась и так, чтобы было слышно лишь мне, практически одними губами, сказала: “Яблоко от яблони.”

Что видел ты в бреду?
Багровыми печати стали,
И Фауст брат обогатился
Ещё одним звеном.
Скажи лишь «Да, войду,
Меня туда так долго звали!»
Ты знаешь, сам добился,
Ты знаешь, все умрём...

И над твоей постелью
Рыдает добрый светлый ангел,
Теперь твоей душой владеет
Твой сказочный герой.
И что бы ты не делал,
Ты не изменишь этих правил,
Ты не откроешь эти двери,
Теперь он только твой.

Я закурил сигарету, купленную тут же у миловидной барменши. Что мне это старая проститутка, пусть даже сделавшая себе пластическую операцию, но зато окончательно съехавшая с ума? Мать Тереза, Святая Мария, Жанна Д’Арк, героиня и мученица, святая целительница душ? Тоже мне, Ванга.
Музыканты на сцене, закончили играть жестокую мелодию, солист простоявший весь последний куплет на коленях, встал на ноги и, подойдя к краю сцены сел, свесив ноги в зал.
— У каждого свой ангел-хранитель, но что делать, когда твой ангел ушёл, упал? Падший ангел. Летаргический сон, — глаза Иона засветились дурным огнём, толи от переизбытка наркотиков, толи просто это было их обыкновенным состоянием, я как-то не особо следил за предсмертным рок-движением в мире музыки.
Я встал и прошёл весь путь от стойки до выхода, немного притормозив на его середине и взглянув на сцену где музыканты вошли в своего рода смесь медитации, сна и истерического танца. Надо же, яблоко от яблони!
Улица встретила меня множеством огней, но почему-то на ней было необыкновенно пустынно, вечно голодный бомж сидел рядом с баром и просил милостыню, что бы потом она перекочевала в лапы содержателей частных ночлежек, по сути обыкновенных грабителей этих самых оборванцев. На вид бомжу было лет шестьдесят, хотя на самом деле могло быть и меньше. Я не стал рисковать и угадывать возраст: “Отец, минуты две назад отсюда девушка вышла, не подскажешь, куда она направилась?” Старик оживился, глаза его заблестели, протянул ко мне свою грязную, со следами нечистот и вероятного завтрака, руку. Я достал из заднего кармана горсть монет, посмотрел на них, засунул обратно, вытащил портмоне. Бомж долго нюхал и гладил хрустящую купюру, потом одной рукой засунул её себе за пазуху, вместо того чтобы бросить в валявшуюся у ног миску, другой же показал мне на лево и немного вперёд, мол, перешла дорогу и пошла к “красной линии”.
— Спасибо, папаша, живи долго, — в ответ ничего не было, бомж погрузился обратно в свой созерцательный сон.
Значит всё таки проститутка. И дёрнул же меня дьявол. Не надо было вообще выходить из этой пивнушки, по-другому её и не назовёшь, а где ещё выступать старым рок звёздам. Теперь уже и бессмысленно возвращаться обратно.
Как же мне надоело, каждый месяц одно и тоже. Боль и выпивка. Выпивка заглушает боль, боль не даёт опьянеть. Что же это за рисунок, как мне от него избавиться. Это не татуировка. Мать бы сказала мне о том, что сделала мне татуировку при рождении. Это и не шрамирование, это ни что из тех нательных украшений, о которых я знаю и слышал. И тем более оно врождённое. Родимое пятно? Ну уж нет, не такой формы, цвета, и вообще где это видано чтобы родимые пятна доставляли столько боли.
Я зашёл в ближайший магазинчик, купил у сонного подростка, вероятно сына хозяина, которого отец пытается отправить во взрослую жизнь, бутылку русской водки. Зверский напиток, валит с ног лошадь, а русским хоть бы что. Хотя сейчас население Земли на половину состоит из русских, я себя не причисляю к ним. Ну не было у нас в роду сумасшедших северян и всё тут. Но вот водку почему-то я могу пить как русский. Наверное, всё же из-за своего странного рисунка.
Боль становилось опять сильней. Я откупорил пол-литровую бутылку, сделал глоток прямо из горлышка. Наверно я сейчас здорово был похож на алкоголика, радующегося поступлению новых средств для их пропития.

Домой я зашёл ближе к утру, немного пошатываясь и держа перед собой пакет пива. Захлопнул дверь, одним заходом допив надоевшую жидкость, выкинул пакет в утилизатор.
— Иуда, Вы пьяны, алкоголь в крови близок к критическому уровню. Разрешите произвести детоксикацию?
— Молчать, глуп-пая машина! – произнёс я слегка заплетающимся языком, — буди меня завтра в 9:00, и напомни, чтобы перед офисом я заехал в посольство. И постель расправь.
В стене на против окна образовалась трещина из которой стала выезжать тончайшее полотно. Я разделся и лёг на воздушную постель. Сверку упало одеяло из таково же тонкого материала, не уступающего постели ни по теплоте, ни по прочности.
Боль понемногу стала отпускать. Руку перестало жечь, осталось только ноющее покалывание и иногда подсасывание в районе рисунка. Хирурги не помогают, все как один говорят, что такое образование без вреда для руки не удалишь, слишком глубоко сидит, отнимется половина предплечья. Вшивать же себе механизм тем более не хотелось, уж слишком они ненадёжны. Интересно можно ли стать алкоголиком, напиваясь раз в месяц?
За окном то и дело проплывали рекламные щиты. “Империя развлечений”, “Робот в каждом доме”, “CocaCola”, “Яблоко Евы”. Яблоко от яблони… Я вскочил с пастели.
— Открыть окно, быстро, — окно распахнулось, едва не разлетелись стёкла.
Я высунулся на улицу по пояс. “Ресторан “Яблоко Евы”, круглосуточно, экзотические и традиционные блюда, всевозможные кухни всего мира… Яблоко от яблони недалеко падает, упадите и вы во вкусный грех.”