144000. На крыше мира (144000)

У меня стало входить в привычку просыпаться не там где я уснул. Всё таки напиваясь раз месяц можно стать алкоголиком. И уже не помнить, что ты делал в последние несколько часов. Вот сейчас я, например, совершенно не представляю, как оказался на крыше самого высокого здания Глории. Казалось бы, секунду назад я нёсся в такси по родной Земле с двумя сектантами, которые пытались впарить мне, что я избран и чуть ли не спаситель всего человечества, на худой конец Ной или один из его сыновей (не дочерей же!) которые вознамерились после потопа возродить человечество. А сейчас надо мной зеленоватое небо Глории, и я один на этом уровне над морем. Сюда даже птицы не поднимаются, а облака, кажется можно достать рукой. Протянуть её и ухватиться за белые барашки, притянуть к себе и скатать снежный комок, чтобы забросить в небосвод. И пусть тот разлетится на тысячи осколков, оттуда вылезет бородатый дедушка, с печальными и умными глазами, как у собаки, и, пригрозив мне морщинистым, скрюченным пальцем, пойдёт собирать стекляшки, что остались от неба, по всей земля. Кажется, я схожу с ума…
Ветер качал мачту совершенно непонятно откуда взявшейся телевизионной антенны, откуда она? Ведь телевизоры канули в лету ещё полстолетия назад. Но антенна всё качалась и качалась, входя в резонанс с облаками. Как будто большая поварёшка небесного повара, она мешала эту кашу из предстоящих осадков. И каша варилась, каша приобретала свою готовность. Барашки-облака закипали, и ветер, изрядно посолив и зачем-то поперчив, сгонял их в одну точку над моей головой, словно собака отару. И, кажется, я начал сходить с ума…
Скорость приземления напрямую зависит с высоты, на которую забрался. Не хочется больно падать — не лез высоко. Причём тут размышления о физики и философии, пусть даже нашедшие общую плоскость, когда идёт дождь. А дождь идёт, будто верный друг всегда вовремя. Тогда когда тебе плохо, чтобы успокоить или тогда когда тебе хорошо, чтобы разделить твою радость. Дождь идёт, нет, дождь не идёт, он бежит, тонкими струйками, мощным потоком. Дырявя небо, кромсая его, превращая в сито. Если гулять, то гулять на всю катушку. Так как могут только безрассудно влюблённые в жизнь. И капли одна за другой убивают меня и мне остаётся совсем немного, чтобы завершить начатое. Ведь я, кажется, схожу с ума…
— Эй, ты! Не прячься! Появись теперь, теперь то я тебя знаю! Не будь трусом! Поговорим по-мужски! Выходи! Я тебя жду! Эй! Ну же! – я кричал…
— Ну что же ты! Извините, мадам, если я вас обидел, просто я не знал что вы женщина! В смысле женского полу… роду… тьпфу… ещё раз пардон! Ну, то есть предпочитаете чтобы вас называли — Она! – я сходил с ума…
— Я уже не могу просить! Я не могу умолять! Но ты должно! Ты обязано появиться! Передо мною! Вот здесь и сейчас! Встань передо мной! – я умолял…
… но всё без толку…
Дождь обгонял самые быстрые мысли. Он хлестал, и, казалось, смыл бы меня с этой крыши мира, если бы я не был тем, кем был. Я был тем, кем был. Мне не давало покоя одно, почему я, Я, тот, кто есть, не могу видеть ЕГО? Почему ОН не хочет видеть меня? Я должен, я обязан, мне просто жизненно необходимо… хм, жизненно. А так ли это жизненно? Так ли это на самом деле и жизненно? Кто я, Я?
Я поднялся с крыши. Руки скользили на мокром покрытии, все, что мне удалось сделать, так это только встать на четвереньки. Но этого было достаточно, для всего достаточно. Край приближался, полу ползя, полу котясь, я добрался до этого рубежа. Я никогда не боялся высоты, я никогда не боялся летать даже сейчас, даже сверху вниз.
Где-то там внизу мне откроется! И я пойму, что это: вечное блаженство и спокойствие или только сон…
… один шаг…
… я встал на ноги, противореча ветру — злой собаке…
… один шаг…
… я наступил на кромку крыши…
… вторая нога стала рядом…
… я уже не замечаю капель, но им всё равно…
… шаг…
Кусочек света на конце трубы тоннеля... Мне несёт с собой отрезок... Я болен своим отраженьем...

***

На крыше промелькнули два силуэта. Дождь делал своё дело, смывая следы и кровь. Два силуэта подошли ближе к краю, и стало ясно, что это мужчина и женщина. Она высокая и хрупкая с длинными черными, как смоль, волосами, с которых по спине на кожаный жакет стекала струйка воды. Он маленький толстячёк, немножко задыхающийся, вероятно от быстрого подъема по лестнице.
— Как ты догадался? – спросила она.
— В новом мире должны быть грешники, — невозмутимо, как и всегда, ответил он.
— Рустам, ты уверен?!
— Ничего не делается просто так, если бы он не должен был, он бы не прыгнул, — голос Рустама сохранял прежнее спокойствие.
— Фаталист ты. И не гордись этим, это не модно!
— А думаешь модно стоять на крыше, под ветром, мокрыми как лягушки? Пошли…
— Подожди, кажется, начинается, — она смотрела на восток, где с неба срывались огненные шары и словно капли дождя падали на землю, — помнишь, “Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела.” Откровения Иоанна, глава восьмая, стих седьмой.
— Сашка, пошли, — Рустама впервые за долгие годы стало одолевать беспокойство.
— Боишься по башке прилетит? Так мы же избранные, мы не умеем, пока это всё не прекратится. Что ж ты? Фаталист!